b_insider (b_insider) wrote,
b_insider
b_insider

О совдеповской красной профессуре

Как Сталин принимал пьесу "Петр Первый":

Какая замечательная лест­ница восходящих господ, - если смотреть снизу, и лестница нисходящих лакеев, - если смотреть сверху!

  

На дневной генеральной репетиции театр был переполнен всеми влас­тями, на коммунистических заставах командующими: от членов Политбюро - во главе с ''самим Сталиным" - в ложах, до многочисленных представи­телей "красной профессуры" в партере и до бесчисленных представителей ГПУ во всех щелях театра. Партер и весь театр смотрели не столько на сцену, сколько на "правительственную ложу" и на "самого Сталина", чтобы уловить, какое впечатление производит пьеса на "хозяина земли русской", и соответственно с этим надо ли ее хвалить или стереть с лица земли.

Пьеса подходила уже к концу - и все не удавалось опреде­лить настроение "хозяина": сидел спокойно и не аплодировал. Но часа за четверть до конца, когда Петр уже агонизировал, а "Ингерманландия" тонула - произошла сенсация: Сталин встал и, не дождавшись конца пье­сы, вышел из ложи. Встревоженный директор и режиссер Берсенев побежал проводить "высокого гостя" к автомобилю, чтобы узнать о судьбе спек­такля.

Он имел счастье довольно долго беседовать в фойе с вершителем судеб пьесы и России, и, когда вернулся в зрительный зал, - занавес уже упал при гробовом молчании публики, решившей, что судьба "Петра Первого" уже предрешена...

Маленькое отступление: позвольте напомнить подобный же случай "в анналах русского театра". В собрании сочинений Кузьмы Пруткова, при рассказе о постановке на Александрийской сцене в 1851 году водевиля "Фантазия", сообщается, что когда присутствовавший на спектакле Ни­колай I, не дождавшись конца водевиля, "с признаками неудовольствия изволил выйти из ложи" - публика начала свистеть, шикать, выражать не­годование... Во все времена и при всех режимах лакеи остаются лаке­ями.

Занавес упал, но публика оставалась на местах, ибо по окончании пьесы тут же, на сцене, должна была состояться "дискуссия", решающая судьбу спектакля. Через немного минут занавес снова поднялся: на сце­не стоял стол для президиума и кафедра для ораторов; записалось уже до сорока человек - все больше из состава "красной профессуры".

Зара­нее можно было предсказать содержание речей, - в иных случаях легко быть пророком в своем отечестве. Один за другим выступали "красные профессора", "литературоведы-марксисты", театральные критики-коммуни­сты - и, стараясь перещеголять друг друга в резкости выражений, обру­шивались на пьесу, требуя немедленного ее запрещения. Требовали при­влечения к ответственности деятелей Главреперткома, пропустивших к по­становке явно контрреволюционную пьесу; обрушивались на театр и ре­жиссера, изобразивших Петра "героически", явно в целях пропаганды мо­нархизма; взывали к "мудрости Сталина", который, конечно же, разглядел всю контрреволюционность спектакля и несомненно запретит распространение его в массах; нападали и на автора, требуя не только запрещения пьесы, но и конфискации  самого романа "Петр Первый", - первого его тома, - и запрещения  цензурой предстоящего второго тома... В таком же духе высказались в течение часа один за другим десять ораторов, причем каждый последующий старался "увеличить давление" и оставить за флагом всех предыдущих в выражении своих верноподданнических чувств и своего безмерного негодования.

На кафедре появился одиннадцатый оратор, - толстый "красный профессор" с таким же толстым желтым портфелем под мышкой. Он прислонил портфель к подножью кафедры, поднялся на нее - и едва начал речь сло­вами: "Товарищи! в полном согласии с предыдущими ораторами,  не нахо­жу достаточно сильных слов негодования, чтобы заклеймить эту отврати­тельную контрреволюционную пьесу, в которой так героически подан Петр, явно в целях пропаганды монархизма..." - как его перебил директор и режиссер Берсенев, попросивший у председателя слова "с внеочередным заявлением". Получив его, Берсенев, не поднимаясь на кафедру, где ос­тавался одиннадцатый оратор, а стоя за спиной президиума, сказал при­близительно следующее:

"Товарищи! Французская народная мудрость говорит, что из столкновения мнений рождается истина, - и сегодняшний наш обмен мнениями о спектакле "Петр Первый" несомненно послужит лишним доказательством спра­ведливости этой поговорки.

Я рад, что десять-одиннадцать первых орато­ров высказались столь единогласно в своем отрицательном и резком суж­дении  о пьесе, - рад потому, что уверен, что многие из последующих ораторов выскажутся об этой пьесе в смысле совершенно противоположном. По крайней мере мне уже известно одно из таких суждений. Час тому на­зад товарищ Сталин, в беседе со мной, высказал такое свое суждение о спектакле: "Прекрасная пьеса. Жаль только, что Петр выведен недостато­чно героически".

Я совершенно уверен, что если не все, то по крайней мере некоторые из последующих ораторов присоединятся к этому мнению  товарища Сталина, и таким образом из столкновения мнений родится исти­на. А теперь прошу меня извинить за то, что я прервал столь поучитель­ный обмен мнениями своим внеочередным заявлением"...

Впечатление от этой краткой речи, которой нельзя отказать в ехид­стве, было потрясающим. Сначала наступило гробовое продолжительное мо­лчание, затем - вихрь землетрясения, буря оваций и крики: "да здравст­вует товарищ Сталин!" Волной этого землетрясения был начисто смыт с ка­федры толстый "красный профессор" - исчез неведомо куда, забыв даже свой толстый желтый портфель у подножия кафедры. (Берсенев потом рас­сказывал, что портфель этот три дня лежал в конторе театра, пока за ним не явились от имени толстого "красного профессора").

Его сменил на кафедре новый, двенадцатый оратор, очередной "красный профессор", который начал свою речь примерно так: "Товарищи! Слова бессильны пе­редать то чувство глубочайшего возмущения, с которым я прослушал ре­чи всех предыдущих ораторов. Как! Отрицательно относиться к замечательной прослушанной и виденной нами сегодня пьесе, о которой товарищ Сталин так верно и мудро сказал: "Прекрасная пьеса". Как! Считать ге­роической фигуру Петра, про которую товарищ Сталин так мудро и верно заметил, что он выведен недостаточно героически, - в чем, действитель­но, единственная ошибка и автора, и театра...

И так далее.

Стоит ли досказывать? Ну, конечно же, и само собой понятно, что все последующие ораторы "всецело присоединились к мудрому суждению товарища Сталина, что они клеймили негодованием контрреволюционные выступления десяти первых ораторов, что пьеса была единогласно разре­шена к постановке и что автор немедленно  принялся за вторую редак­цию пьесы, чтобы Петр был в ней выведен более героически...     

Ну разве не пророчески прав был Герцен? Какая замечательная лест­ница восходящих господ, - если смотреть снизу, и лестница нисходящих лакеев, - если смотреть сверху!

 

      
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments